главная | основные сведения | населенные пункты | памятники | ссылки
карты | статьи | земляки | литературная страница | фотоальбом
Представляем вашему вниманию творчество литераторов: уроженцев, жителей района и друзей сайта.
Шипулин А.А. | Шаков А.Ш. | Бакарев А.А. | Клименко В.С.

А.А. Шипулин Анатолий Андреевич Шипулин - кубанский поэт; уроженец п. Лесной. Автор многих стихотворений, посвященных малой Родине, ее природе и людям.

...зарублен дуб на площади станичной...
...в детстве в бурную Кубань-реку...
...дождь мая слаще молока...
...зари прохладная струя...
...из леса малый ручеек...
...мороз.тишина.заутрело...
...огранено зерно лучами...
...от росы остается лишь дымка...
...синий полдень шелестит осокой...
...что несу с собой...
они за счастье сражались
...с удочкой, словно с антенною...
возвращение
...я положил на музыку колосья...
август
военная зима
дендрарий
дубки
из детства
имена
март
вишня
молодая осень
послевоенная елка
мать
моя мама
на закате
оптимистическое
по саду белому идет
поэту
про зайчонка
пролески
родное
страда
были детства
освобождение
русский снег
сарматы
сельщина
симфония летней грозы
соловьевка
утро
цикломены
январская сказка
могила неизвестного ребенка
родительский дом
три класса

    Возвращение

    Нет, то не сон далеких далей –
    Шли по дороге костыли.
    Звенело золото медалей,
    Скрипел сапог в седой пыли.

    Скрипел сапог, кружились птицы…
    И вот открылась за бугром
    Его родимая станица,
    Орлиным выгнутым крылом.

    …Казачья площадь, огороды,
    Старинный парк, жердел огни.
    Он видел их четыре года
    Сквозь смотровую щель брони.

    Он видел степь свою сквозь пламя.
    В сырых окопах вспоминал,
    Как загорелыми ногами
    Он в детстве пыль ее топтал.

    Скрипел сапог, саднило плечи –
    На трех ногах не устоять.
    И вышли женщины навстречу.
    А где жена, детишки, мать?..

    А.А. Шипулин. Доверие.
    Краснодарское книжное издательство, 1988.

    ***

    Зарублен дуб на площади станичной,
    Как запорожец, руки разметал.
    Уж не глядеть ему в простор пшеничный:
    Отшелестел, отпел, отполыхал.

    Он пил степные зори и закаты,
    Давал приют бродячим облакам.
    Под ним играли в прятки казачата,
    Труба поход трубила казакам.

    Веками дрался с бурями упорно,
    С громами обнимался в вышине…
    Что будут делать жилистые корни
    Оставшись без работы в глубине?

    Вот он лежит, как старый казачина,
    Тяжелый, разметавшийся, живой,
    С осколками стальными в сердцевине,
    С бороздчатой угрюмою корой.

    Гнезда лишившись, плачут где-то птицы,
    Роса дрожит, прозрачна и светла.
    А сок его хмельной, как кровь струится
    Из мощного, но мертвого ствола.

    А.А. Шипулин. Доверие.
    Краснодарское книжное издательство, 1988.

    * * *

    С удочкой, словно с антенною,
    Знающий рыбную практику,
    Мальчик вошел во Вселенную –
    Стал по колена в Галактику.

    Светится ночь родниковая,
    С круч освещаясь калиною.
    Выгнувшись звездной подковою,
    Озеро дышит глубинами.

    Мальчик вошел в мироздание
    Месяц колышется около.
    Кручи слоистое здание
    Вниз перевернуто, в облако.

    Круча с бояркой колючею –
    Виснут коренья корявые.
    Звезды роятся под кручею,
    Небо опутано травами.

    В пихты, воткнутые в озеро,
    Щуки всплывают из облака.
    Звездочки светятся розово
    С алой бояркою об руку.

    Волнами легкими ластится
    Небо, как нива несжатая.
    Искрится бездна Галактики,
    Темными тучами сжатая.

    А.А. Шипулин. Доверие.
    Краснодарское книжное издательство, 1988.

    Молодая осень

    Нет тишины такой на белом свете,
    Как тишина моих родимых мест.
    Я выезжаю на велосипеде
    И попадаю в тихий-тихий лес.

    Пылает раскаленная калина,
    Клен красноперый яростно багрян
    И, словно капли крови ястребиной,
    Боярка раскраснелась средь полян.

    Тяжелый ветер пьян от аромата,
    И так свежо в тени узварных груш,
    Схлестнулись буйно плети винограда
    И на кислице хмель душист и вьющ.

    Поспело все, поспело! Дышат росы!
    Плодами лето падает с ветвей.
    Так вот она, бунтующая осень,
    Разумно огнедышащих страстей!

    "Сельская новь", 1960.

    Были детства

    Я вырос под небом,
    Огромным и древним.
    Гонял я гусей белоснежный косяк.
    Любили со мною бродить по деревне

    С десяток бездомных и добрых собак.
    Исхлестанный ветром, пронизанный солнцем,
    Я рос средь колосьев, искрящихся слов...
    Я видел, как теплая лошадь "смеется".
    Я пас простодушных, беспечных коров.

    А.А. Шипулин. Сборник стихотворений.
    (Антология 1958-2011 гг.). Москва, 2013.

    Могила неизвестного ребенка

    Полуторка, чихнув, застыла в поле.
    Шофер в мотор нырнул с ключом в руках.
    И дети тут же, на степном приволье,
    Смешались с васильками в колосках.

    А был июль. Стоял ячмень не кошен.
    Роса блестела острая, как лед.
    Вдруг на детей из облака, как коршун,
    Со свастикой метнулся самолет.

    И девочка бежала сквозь колосья,
    Сжимая в детской ручки васильки.
    Вдруг свист! И, брызнув, воздух раскололся,
    А девочка упала в колоски.

    Она у тропки тоненькой лежала,
    Кудряшки на висках светлее льна.
    У губ ее еще трава дрожала,
    Казалось, просто в поле спит она.

    К земле волосья скорбно степь склонила.
    Сиял и плавился июльский зной.
    Так появилась детская могила –
    Не больше метра холмик земляной.

    А.А. Шипулин. Сборник стихотворений.
    (Антология 1958-2011 гг.). Москва, 2013.

    Страда

    Так танцевали дыма кольца!
    Так шелестел в ножах огонь!
    И золотые зерна солнца
    Ссыпались кузову в ладонь.

    Семь дней, ночей пшеничничной силой
    Хлестала потная Кубань.
    Днем высь захлебывалась синью,
    В ночь звезды падали в комбайн.

    Заря шуршала на рассвете.
    Затем жарища - хоть кричи!
    И зарывался глупый ветер
    В солому - в желтые лучи.

    Лишь на ножи летели косо
    В ад сумасшедших шатунов,
    Как солнца длинные, колосья
    С лучами знойных остюков.

    "Советская кубань", 1962.

    Моя мама
    (перевод стихотворения Абрека Шакова)

    Если мамы дома не бывает,
    Вдоме мрачно, пасмурно, темно,
    Даже если печь огнем пылает,
    Холодно без мамы все равно.

    Но калиткой только мама стукнет,
    Сразу разливается тепло.
    Даже если в доме свет потухнет,
    С мамой в доме солнечно,светло.

    А.А. Шипулин. Сборник стихотворений.
    (Антология 1958-2011 гг.). Москва, 2013.

    * * *

    От росы остается лишь дымка,
    От сосулек - текучий хрусталь.
    От звезды пролетевшей - тропинка,
    От любви остается печаль.

    Добрый хлеб - от зеленого лета,
    От реки - золотистый песок.
    А когда умирают поэты,
    Остается лишь горсточка строк.

    А.А. Шипулин. Сборник стихотворений.
    (Антология 1958-2011 гг.). Москва, 2013.

    Симфония летней грозы

    I
    Нет, ни в каком-то там концертном зале,
    А над Лабой у мира на виду
    Играет шумный ливень на рояле,
    Оставленном в раскидистом саду.

    И яблони протягивают руки,
    И растянулся, как гармонь, плетень.
    Горят, светясь, серебряные звуки,
    Душистые, как мокрая сирень.

    Гудят дубы торжественным органом,
    Звенят, как струны, быстрые ручьи.
    Над мокрыми пюпитрами курганов
    Согнулись тополя как скрипачи.

    Бьют барабаны яростного грома.
    Танцуют ивы мокрые у клумб.
    Вот грянули ракетами у дома
    Оркестр водосточных гулких труб.

    А с круч, горстями жемчуга швыряя,
    Летят ручьи – снопами над водой!
    Играет дождь на клавишах рояля,
    Мир промывая буйной красотой.

    Блаженствует жасмин по палисадам.
    И дирижером молния над садом
    Сверкает, рассекая облака.

    II
    … В лиловой туче, где-то в отдаленье
    Еще грохочет ярь хмельной грозы.
    Напились неба жадные коренья,
    Ячмень топорщит рыжие усы.

    Дождинки, как разбросанные ноты,
    Сверкают на странице луговой.
    На пасеке цветами пахнут соты,
    И пчелы загудели над травой.

    Выскакивают дети в сад из окон
    И меряют по лужам небосвод.
    И золотая радуга, как окунь,
    В реке шумящей празднично плывет.
    * * *

    В детстве в бурную Кубань-реку
    Так же вот когда-то во весь мах
    Сорванцами деды на скаку
    Прыгали с обрыва на конях…

    Ныне потемнел мой милый край.
    Плачут по комбайнам колоски.
    Ходит градобой из края в край
    Синь-курганам выбелив виски.

    А под ним, сметрью смерть поправ,
    Сквозь века, всем датам вопреки,
    Так на нас тревожно из под трав
    Смотрят наши предки-казаки.

    Будто говорят: «Неужто Русь
    Под пятой бесовских басурман?
    Снова разоренье, мрак и грусть…
    В бой веди нас, батько атаман!

    Буйствует в стране лихой разбой
    Под шестиконечною звездой…
    Родина! Вставай на смертный бой
    С черною незримою ордой!

    От Лабы до сопки Ключевской
    Просыпайся Русь! За нашу ширь
    Встань, Добрыня,
    Дмитрий князь Донской,
    Муромец, Илюша-богатырь!»
    * * *

    Дождь мая слаще молока,
    Я добрый майский дождь приемлю,
    Гремит и пенится река,
    Грызут ручьи хмельную землю.

    Пой и раскланивайся, рожь!
    Шуми, тяжелая пшеница!
    Пока поют поэт и дождь –
    Жизнь будет вечно колоситься!
    Мать

    А закат горит на перекате.
    Бьются волны в вечной перебранке.
    Почему-то часто на закате
    Думаю о матери-крестьянке.

    Вот она, как прежде, молодая,
    Все спешит, торопится куда-то,
    На плечах косынка голубая,
    А на тяпке – золото заката.

    Сколько эта тяпочка с рассвета
    У нее в руках прошла полями!
    Может быть, кормилась вся планета
    Хлебом матери – родной Кубани.

    Спозаранку я проснусь, бывало.
    Вот уже ударил первый кочет.
    Мать на нас поправит одеяло
    И опять у печки захлопочет.

    И опять сверкают в поле тяпки
    До круженья головы, до боли…
    Хлеб ты, хлеб, горячий хлеб солдатки –
    Золото израненного поля!

    А закат, как рана, за горами.
    Тучки на закате – клочья дыма.
    Я люблю такими вечерами
    Вспоминать о матери родимой.

    Все мне кажется – она живая,
    В поле, может быть, ушла куда-то;
    Вон ее косынка голубая,
    Тяпка, золотая от заката.
    Родное

    Синий зной закубанского неба
    В колее с дождевою водой…
    В океане душистого хлеба
    Я тону на тропе с головой.

    В моем сердце простые картины:
    Бас шмеля, сочный лист тыквача,
    Тополя у Лабы, куст малины,
    От росы голубая бахча.

    Мне близки колосков разговоры,
    Пьющий воду казак на стогу
    И далекие синие горы
    В недоступно молочном снегу.
    Имена

    Животворяща леса чаща
    И степь, дарующая хлеб.
    На грядках тяпкой машет Маша,
    Степан и Паша пашут степь.

    Пусть марта сок у Марты бродит,
    Бросает семена Семен,
    Пусть до корней Корней доходит,
    О мире думает Мирон.

    Не может Поля жить без поля,
    Савелий – жить без соловьев,
    А Коля, Коленька, наш Коля
    Не может жить без колки дров.

    Осколки щепок!.. Воздух колок!
    Лукаво щурится Лука…
    А летчик Толик, как соколик,
    Таранит в небе облака!
    * * *

    Огранено зерно лучами,
    Добром напоено оно.
    На сердце наше не случайно
    Похоже жаркое зерно.

    Земля моя! В корнях! Простая!
    Я в горсть тебя, как жизнь, беру:
    И сердце к солнцу прорастает
    И колосится на ветру.
    * * *

    Я вырос под небом огромным и древним,
    Гонял я гусей белоснежный косяк.
    Любила за мною бежать по деревне
    Ватажка бездомных и добрых собак.

    Я высмуглен зноем июльского солнца
    И, в сон зарываясь под рев тракторов,
    Я видел как лошадь взаправду смеется
    В кругу простодушных жующих коров.

    Поля за калиткой у хаты турлучной
    Открыли мне далей большой горизонт.
    Душа, как речная Камышина, звучно
    То стонет, то плачет, то тихо поет.
    По саду белому идет…

    Прошил валежник синий март.
    Сквозь крылья пчел лучи лучатся.
    От счастья плачет виноград
    И речка тронуться от счастья.

    Жерделка – скромница цветет,
    Клубятся вишни облаками.
    По саду белому идет
    Весна с припухлыми губами.

    Она очами на заре
    Зажгла полей озимых пламя,
    Что даже плуг в сырой земле
    Залепестился лемехами.
    Оптимистическое

    Зацвела в огороде картошка.
    И от радости с края двора
    Разломился плетень, как гармошка,
    Пополам о коленку бугра.

    Значит, выживу я, ёли-пали!
    Слава Богу за дождик и гром!
    Буду жарить картошку на сале,
    Есть в «мундирах» ее с чесноком.

    Ой, картошка! В ней – русские скрепы!
    Тяпку в руки – трудись горячей!
    Пусть поднявшие юбочки вербы
    Нежно трогают ножкой ручей.

    Не взгляну на красавиц! Картоха
    В этот день мне дороже девчат…
    Что щебечешь мне ласточка-кроха? –
    Бульба будет – я сыт и богат!

    Ох, и гарное времечко ныне!
    Дух свободы течет через край!..
    Пой ручей! Брызгай звезды калине!
    Славь обильный наш рыночный рай.
    На закате

    Дождь и солнце! Гром, трубящий в рог!
    Вдруг – гляди! – арбузы по Кубани!
    Как казак, стоит на туче Бог –
    Волосатый, с красными губами.

    С белоснежной облачной горы
    Он, босой, на дольний мир взирает,
    Где плывут арбузы, как шары,
    Огненные ядра гром швыряет.

    Над рекой шумящей, словно сад,
    Поднялась – меж сизых туч трепещет –
    Как ворота, раскрываясь в ад,
    Радуга – роскошна и зловеща.

    В те ворота катится река
    К горизонту – прямо в бесконечность!
    И несутся с ревом облака,
    Падая в зияющую вечность.
    Про зайчонка

    Полной чашей за бугром
    Зачерпнув водицы,
    Как Шаляпин, грянул гром
    С горней колесницы.

    И давай греметь с небес
    Широко, по-русски
    На поля, на шумный лес,
    На девичьи блузки.

    Снял я туфли – босиком
    Шпарю, как мальчишка,
    Вдруг – гляди-ка! – под кустом
    Серенький зайчишка.

    - Что, ушастик, так дрожишь,
    Растопырев лапки,
    То-то одному, малыш,
    В лес ходить без папки…

    И под грохот батарей
    Дождика слепого
    Я за пазухой своей
    Отогрел косого.

    - Страшно?.. то-то…
    Вылезай!
    Мчись до дому, заяц!..

    … Я не дедушка Мазай,
    Но люблю Мазая.
    Соловьевка

    С желтой кручи свесилась жерделка.
    Пашут воздух гулкие шмели…
    Соловьевка, хутор Соловьевка,
    Где твои хмельные соловьи?

    Сколько силы! Сколько буйства! – было!
    Головы кружились у ребят –
    Соловьи с очами голубыми,
    Соловьихи – с косами до пят!

    Соловьями жизнь была богата,
    С песней – веселее шли дела.
    Запоют в Ивановке девчата –
    Звон летит до Белого села.

    Ой, сады, зеленые листочки,
    По часам растете, не по дням!
    Голоса девчат, как ручеечки,
    Не звенят теперь по деревням.

    По ночам тоскуют в небе звезды,
    Сад, луна над садом, как шафран.
    Не окрасит грустью синий воздух
    Наш, с певучей сочностью, баян.

    Не частят частушки – отгремели.
    Не взметнется девичий подол…
    Заглушают жаворонков трели
    Рев звериный серых радиол.

    Грустно с кучи свесилась жерделка,
    Пашут воздух гулкие шмели…
    Соловьиный хутор Соловьевка,
    Что ж твои замолкли соловьи?
    март

    Стоит на опушке сияющий день.
    Курится на солнце трескучий валежник.
    Подснежник белеет.
    И старый плетень
    Припомнил себя красноталом прибрежным.

    И каждая ямка водою полна.
    И в озими холм заблестел, как яичко.
    А с юга,
    Зеленая, будто весна,
    Искрясь и сияя, стучит электричка.
    из детства

    На спине сквозь лес обледенелый
    Пру в мешке дубовые пеньки.
    Снег рипит – глубокий, белый-белый! –
    Да темнеет горлышко реки.

    Тяжко гнуться клены-бедолаги.
    Зяблики кучкуются у пней.
    На поляне, что как лист бумаги,
    Горсть сорок – как буковки на ней.

    Ищут корм писклявые синицы.
    Дуб кряхтит, морозом взятый в плен.
    И мои в галошах наговицы
    В звонкий снег ныряют. До колен!

    Вот и круча, где зимуют раки.
    Вот уж позади лесная синь…
    Не слабей Никиты Кожемяки
    Я – Андрея-пасечника сын.

    По сугробам сабельным с обрыва
    Кувырком с мешком лечу на лед,
    Под которым цвета спелой сливы
    Рассинелся вмерзший небосвод.

    Я тащусь по полю голубому –
    Из-под шапки льется жаркий пот.
    Вот и хата – то-то над трубою
    В кольца дым из дров моих завьет!

    Влезу греться я на печь к братухе.
    А потом запахнут на весь дом
    Вкусные оладьи из макухи
    С молодым от Жданки молоком.
    Послевоенная елка

    Нет, не зеленые иголки,
    Не хвои запах снеговой –
    Дубок кубанский вместо елки
    С задорной рыженькой листвой.

    Он чудом выжил у окопа,
    На нем шершавый крепкий лист.
    Его срубил нам дядя Степа
    В лесу, что вырубил фашист.

    И вот – Наташи, Маши, Лены…
    Смех, игры, дождик каблуков
    В пробитом пулями вагоне –
    В совхозном клубе тех годов.

    Так много радости и смеха
    Возникло вдруг вокруг него.
    Каким красивым был для всех он,
    Дуб – елка детства моего.

    А.А. Шипулин. Сборник стихотворений.
    (Антология 1958-2011 гг.). Москва, 2013.

    Освобождение

    Я иду по улице Весенней,
    Я гляжу на юную листву,
    Радуюсь, что голубь белопенный
    Крыльями листает синеву.

    Я иду над речкой голубою.
    Я уду в рубашке голубой.
    Встретился сосед мой: «Что с тобою?»
    Встретилась соседка: «Что с тобой?»

    - А – а! – махнул на ветер я рукою,
    Трогая зеленые листы.
    Наконец-то с милой, дорогою
    Стали – разведенные мосты.

    …Я иду тропой сквозь сад вишневый.
    Рвет рубаху ветер на груди!
    Вот река! Вот хутор мой Веселый!
    Улица Свободы впереди!

    Сборник стихов Усть-Лабинских поэтов, 2003.

    Три класса

    Светло от ярких глаз ребят
    Под сводами амбара:
    Три класса перьями скрипят
    На трех скамейках старых.

    А за окном не скрип телег,
    Не улиц частоколы.
    Золой курится острый снег
    В руинах бывшей школы.

    Звучит учителя рассказ
    О Родине, пожарах…
    Горят криницы жадных глаз
    Из сумрака амбара.

    Вот он в военном пиджаке,
    Стараясь над строкою
    Нам пишет мелом на доске
    Единственной рукою.

    Буран за стенкой затрубил,
    Завыл в просторах синих…
    Три класса открывают мир
    На трех скамейках длинных.

    Поет, пощелкивая, печь,
    На стеклах пальмы тают.
    И зернами родная речь
    Слова в сердца роняет.

    В них плеск ручья и дух полей,
    Звезда полей над плугом,
    В них Русь и хутор наш Лесной,
    И облака над лугом.

    А.А. Шипулин. Сборник стихотворений.
    (Антология 1958-2011 гг.). Москва, 2013.

    Родительский дом

    Наша хата под старым орехом.
    Виноградник. Сирень у окна.
    И зимой под задумчивым снегом,
    И весной, как невеста, она.

    Окна небом и листьями полны.
    Ставни синие трогает гроздь.
    За калиткой в пшеничные волны
    Льет лучей ослепительный дождь.

    В сенях запах по-сельскому властен:
    Дыни, яблоки, мятный рассол.
    Рукотворною радугой застлан
    У порога и в комнате пол.

    В старых снимках родимая хата –
    На стене всю семью узнаю:
    Две сестры черноглазых,
    Два брата,
    Вот и я, кучерявый, стою.

    Вот похвальные грамоты мамы –
    Щедрым был на бумагу совхоз…
    Бог в углу строго смотрит из рамы –
    Борода и с пряминкою нос.

    Тянет липа зеленые лапы
    Из раскрытого настежь окна…
    Помню свет керосиновой лампы:
    Книга. Зимняя ночь. Тишина.

    Русской печки бока вековые.
    Кот-мурлыка раскинувшись спит.
    Пропоют петухи молодые,
    Да корова в хлеву засопит.

    А под утро, морозное утро,
    С петухами, в тугой тишине
    Хлынет ливнем с гвоздя репродуктор,
    Ливнем Гимна по белой стране!

    Брызнет утречко девичьим смехом,
    Заскрипят торопливо шаги.
    В теплой хате под грецким орехом
    Запыхтят на плите пироги.

    Будет прыгать певучее пламя,
    Кот потянется, выспавшись всласть…
    А заря за окном, словно знамя,
    На сугробы польется струясь.

    А.А. Шипулин. Сборник стихотворений.
    (Антология 1958-2011 гг.). Москва, 2013.

    Вишня

    У синих окон школы
    Цветет белым-бела!
    И тучка на приколе
    Над нею замерла.

    От ней тропинка вьется
    Вглубь детства - в росный сад.
    И пчелы - дети солнца -
    Груженные гудят.

    Я помню день апрельский...
    Лопаты дзинь да дзинь.
    Ты посадила персик,
    Я вишню посадил.

    Когда же сад стал пышен,
    Пришла заря к плодам,
    В соку рубины вишен
    Лучились ярко нам.

    ...У синих окон школы
    Она белым-бела,
    И тучка на приколе
    Над нею замерла.

    А завтра с аттестатом
    Уйду я далеко
    От вишни шелестящей,
    От детства своего.

    Ленинское знамя, 1956.

    Они за счастье сражались

    Мы наших дедов уважаем
    И любим наших дедов мы.
    Они за счастие сражались,
    Шли с красным стягом против тьмы.

    Их юность в боевой шинели
    Промчалась с саблею в седле,
    Им пули песни жарко пели
    О нынешнем, о нашем дне.

    А.А. Шипулин. Сборник стихотворений.
    (Антология 1958-2011 гг.). Москва, 2013.

    Утро.

    Полумесяц на заре белеет.
    Меркнут звезд росинки. Из долин
    Мятой и ажиной спелой веет,
    С поля - запашистым духом дынь.

    Вот и солнце - ну-ка, ярче брызни!
    Разгорайся, поднимайся в синь!
    Здравствуй, утро молодости жизни,
    Жажда новых дел, избыток сил!

    С высоты, разбрызгивая песни,
    Кувыркаясь в блеске и тепле,
    Жаворонок взвился в поднебесье,
    Возвещая радость всей земле!

    А.А. Шипулин. Сборник стихотворений.
    (Антология 1958-2011 гг.). Москва, 2013.

    Дубки.

    Голубой предутренний мороз
    Омертвил вокруг всю зелень враз.
    Леденеют чаши поздних роз,
    Стекленеют иглы ярких астр.

    Я в холодный голый сад иду -
    На земле хрустит его наряд.
    Все замерзло, лишь огнем в саду
    Все еще дубки во всю горят.

    Свежие, тугие лепестки!
    Полыханье сочное в саду!
    Их не зря народ зовет - дубки,
    За их крепость, стойкость, красоту.

    А.А. Шипулин. Сборник стихотворений.
    (Антология 1958-2011 гг.). Москва, 2013.

    Сарматы

    В хлебах, розовея багряно,
    Река засверкала, как ртуть,
    Когда я решил на кургане
    По старой привычке вздремнуть.

    Пахнуло душицею слабо.
    Горошек, как звездочки, цвел.
    Со статуи каменной бабы
    Поднялся могильник-орел.

    Вдали, в кукурузной долине,
    Скрестились две сабли дорог…
    Нарвал я пушистой полыни
    И к каменной бабе прилег.

    На грудь ее, солнцем нагретую,
    Откинул усталую кисть –
    И с радостью тихой и светлой
    Виденья ко мне понеслись.

    В реке разговаривал гравий,
    Шумел под обрывом камыш…
    - А кто ты такой, кучерявый,
    Что с нашею бабою спишь?..

    Услышал я вдруг над собою,
    Как эхо, вопрос громовой –
    И с неба, сверкнув над Лабою,
    Скатилась звезда за звездой.

    Погасла полоска заката.
    За лентой реки – ни огня…
    Меня обступили сарматы,
    Все копья направив в меня.

    Но женщина вышла из камня,
    Сияя, как дивный цветок,
    И бросила вдруг между нами
    Из звездного неба платок.

    И копья тотчас опустились,
    Зарницы померкли в глазах,
    Улыбки из тьмы засветились,
    Белея снежками в усах.

    Огромное небо, как знамя,
    Горело от звезд, как от ран,
    И радуга – ночью! – над нами
    Зажглась, озаряя курган…

    Гремел соловей по оврагу.
    Качались костры на пиру.
    И пил я из черепа брагу
    На общем сарматском пиру.
    Военная зима

    Лютует непогода.
    Голодный лает пес.
    Пустуют огороды.
    Живот к спине прирос.

    Сердца ругней калеча,
    У хлебной лавки гам.
    В дверях не давка – сеча
    За триста хлеба грамм.

    Дерутся на базаре
    Безногих два бойца.
    Их головы в угаре,
    И кровь течет с лица.

    К ним в форме темно-синей
    Сам комендант идет
    И на морозе сильном
    Вопрос им задает:

    - Забыли честь и право?
    Вам пить запрещено!..
    Гуляки отвечают:
    - Теперь нам все равно!

    Эх! Надоело постное
    Суровое житье!
    Смерть – гадина безносая –
    Что день – берет свое…
    Поэту

    Чтобы другой души душой касаться,
    В нем наша – жизнетворная, как кровь, -
    Душа должна живым огнем плескаться,
    Смирять гордыню и питать любовь.

    Слепому – дать глаза (чтоб видел небо).
    Глухому – уши (истине внимать).
    Дать очерствевшим – души,
    Нищим – хлеба,
    Рожденным ползать – крылья
    (Чтоб летать).
    Сельщина

    Облако жердью причалил до хаты:
    «Ну-ка, картошку и сад мой полей!..»
    Милая сельщина! Зори-закаты,
    Дуб на пригорке. Просторы полей.

    Стан. Водокачка. Терны полей.
    Гор очертания в снежной муке…
    Здесь ли мое удивленное детство
    С кручи ныряло за солнцем в реке?

    Дом-сирота. Словно в чем виноват я, -
    Снимки безмолвно глядят со стены…
    Где мои сестра? И где мои братья?
    Где кореши с хуторской стороны?

    Сердце сжимается, бухает глухо –
    Нет уж на улице нашей родной
    Детского визга, веселья… Старуха
    Редко какая пройдет за водой…

    Где же мычание, лай, кукареку?
    Вечером – пляски, частушки, гармонь?..
    Окна забитые смотрятся в реку.
    Редко где светится ночью огонь…

    Где вы, что лебеди, белые хаты?..
    В клетки из ребер, душа, голоси!
    Милая сельщина, зори-закаты,
    Кто ты Батый, что прошел по Руси?..

    Как ты могла одинокой остаться
    На попеченье одних матерей?..
    Отроки – Родины стали стесняться
    И материнских крестьянских корней.
    * * *

    Зари прохладная струя
    В тетрадь раскрытую втекла –
    И ярко вспыхнула моя
    Поляна круглого стола,
    Запахла ягодой лесной,
    Привстав, ромашка зацвела,
    Сверкая утренней росой.

    И лес припомнила тетрадь,
    Как елью строгою была,
    Глядела в омутную гладь
    И тишь лесную стерегла…
    Теперь ее, как снег, горя,
    Алеют белые листы…
    Заря, весенняя заря,
    Россия, солнце и цветы!
    * * *

    Мороз. Тишина. Заутрело.
    Как мраморный замок, сосна.
    Березе на белое тело
    Роняет иголки луна.

    Но вот и заря над деревней.
    На ферме затеплился шум.
    И гнуться под снегом деревья,
    И гнуться деревья от дум.

    Задумались хаты под снегом…
    Печные дымы над селом,
    Клубясь, обнимаются с небом
    И веют домашним теплом.

    И, кажется, всюду раздумье…
    Течет по сугробам заря,
    Да огненный ветер чуть дует
    Алмазной пыльцой января.
    Цикломены

    Бреду по тропке неторопко.
    Под снегом гнется лес в дугу.
    Вдруг вижу стайку первых, робких
    Цветов – как россыпь на снегу.

    И замер я от изумленья:
    Не снег волшебно ли зацвел?
    Вчера свистала вьюга с пенье,
    Трещал мороз, - как дьявол, зол.

    Вчера в лампасах белых ветер
    Ломал сучки и выл в логу…
    И вот цветы – как самоцветы
    На ослепительном снегу.
    * * *

    Что несу с собой, рожденный в поле,
    Оплетенный стеблями травы?
    В пригоршнях – привычные мозоли,
    В сердце – нежность южной синевы.

    Вынес я из камышовой хаты
    Карие горячие глаза.
    И горят в стихах моих закаты,
    И степная катится гроза.

    Брызжут солнцем травы росяные,
    Тополя шумят в ночной тиши…
    Южный край – окраина России,
    Для меня ты – центр моей души
    Пролески

    Кто все тропинки высинил лесные?
    Кто? Какой волшебник – чародей?
    - Пролески! Хрустально – голубые –
    Брызги неба с крыльев лебедей.
    * * *

    Из леса малый ручеек
    Не перейти теперь в калошах.
    И почки крепкий кулачок
    Раскрылся липкою ладошкой.

    Сверкая солнцем, как стихи,
    Капель разбрызгивает рифмы.
    С плетей горланят петухи
    И дятлы отбивают ритмы.

    На кленах, соком налитых
    Синички в желтеньких косынках…
    По морю пролесков лесных
    Иду пчелиною тропинкой.

    Пушист душистый ветерок.
    Трещат сороки в вербной балке.
    Пчела купает хоботок
    В медовом ротике фиалки.
    Русский снег

    Ты видишь – сколько в поле снега
    Душист, искрист, как детский смех.
    От достославных дней Олега
    Какой он чистый – русский снег!

    Сгущались ночи, били грозы,
    Пожары брали Русь в кольцо,
    А он – как белые березы,
    Белей, чем девичье лицо.

    На нем вражда племен кипела,
    Он был багряный от огней
    И тем не менее он белым
    Дошел до наших черных дней!
    * * *

    Синий полдень шелестит осокой.
    На Псенафе зеленеют мхи.
    Я в тенечке вербы одинокой,
    Позабыв коров, пишу стихи.

    Вот садится солнце там, за чащей.
    Ждут уже буренок за мостом.
    Я опять для Дождиковой Маши
    Воздух рву расщелканным кнутом.

    Поспешает стадо в беспорядке,
    А она томится у ольхи
    И не знает, что в моей тетрадке
    Для нее написаны стихи.
    Дендрарий

    Из Борнео пальмы, из Панамы
    Цедят здесь густую тишину.
    Из Гаваны буйные бананы
    Шевелят листвой голубизну.

    Тонкие, как девушки, мимозы,
    Алые пожары жарких клумб,
    Песенная русская береза
    Да гигант – тысячелетний дуб.

    Где сплелись по-братски крепко ветви,
    Думал над прудом у глубины:
    Почему на части части света
    До сих пор еще разделены?

    Не хочу границ я! Долек света!
    Бряцанья приклада о приклад!
    Я хочу, чтоб вся моя планета
    Стала – сад!
    Август

    Воздух ясен. Даль для глаз открыта.
    И такой от яблонь аромат!
    Медом дыни желтые налиты,
    Помидоры пламенем горят.

    По утрам тяжелые арбузы
    Жадно пьют земли холодный
    Шелковые кудри кукурузы
    Теребит зеленый ветерок.
    Январская сказка

    Как девочку, юную вербу
    Седой наряжает Мороз
    В топазы, подобные небу,
    В алмазы, прозрачнее слез.

    По пояс в мерцающих звездах.
    Нить солнца в ее кулачке.
    Хрусталь, словно утренний воздух,
    В граненом горит роднике.

    И, чудиться, выйдут из леса
    И станут сугробы толочь
    Косматые, белые бесы
    И ведьмы с глазами, как ночь.

    И Леший с невестой Ягою
    Со знойным движением плеч,
    Чьи волосы вьются пургою
    И вьюгой кудрявится речь.
    Я положил на музыку…

    Я положил на музыку колосья,
    Дыханье трав на легком ветерке,
    Садовый хутор, где с друзьями рос я
    И мать на поле с тяпкою в руке.

    Я положил на музыку закаты,
    Плывущие над лугом облака
    И мать с подойником у белой хаты,
    Дающая мне кружку молока.

    Я положил на музыку волокна
    Рассветных тучек в майской вышине,
    В поющий сад распахнутые окна
    И нежно мать склонную ко мне.

    Я положил на музыку тропинки,
    К соседке в сад знакомый с детства лаз,
    В степи речушку в облачной косынке
    И небо в глубине любимых глаз.

    Куда б ни шел – родимый голос слышу –
    Он для души любовь, и благодать
    В жерделке жаркой женщину я вижу,
    В любимой женщине – родную мать.
 
в меню

А.Ш. Шаков Абрек Шабанович Шаков - адыгейский поэт; уроженец а. Джамбечий. Автор многих стихотворений, в том числе для детей. Имея богатый педагогический опыт, написал несколько книг по воспитанию детей.


солнце
эхо
дай светлого мира
ветер скачет
спасибо земля!
пусть работа спорится
полевые дороги
адыгейская свадьба
смотрю в небо
зной
грушевое дерево Тимура
боль за завтрашний день
мост
добро приумножим
первомай
перевод А.А. Шипулина
детские стихи
осел
на пасеке
лягушка-царевна
жеребенок
стану тружеником
родной очаг
говори на своем языке
хочу я братика, хочу сестреночки!
вареники
заяц
светофор
мне ее жаль
весна пришла
кто как говорит?
задержись зима
перевод А.А. Шипулина

    Солнце

    Я знаю, я в курсе –
    О солнце хорошего сказано много.
    И все же, и все же берусь я
    Петь гимн ему тоже пусть скромным,
    Но искренним слогом.

    Не верится как-то, мне выдумкой кажется:
    Земля – вон она ведь большая какая!-
    И ночью, и днем вокруг солнца вращается,
    Горами и гладью морскою сверкая.

    Тепло, исходящее щедро от солнца,
    Ласкает всех, радует, все оживляет
    И, луч ухвативши, младенец смеется,
    И луг на заре – весь в росе! – расцветает.

    Растет тот и крепнет, земле улыбается,
    Когда ему вволю лучи достаются
    И солнечным соком арбуз наливается,
    И яблони спелыми соками гнуться.

    С гор мчащую греет в Лабе моей воду,
    Зелеными делает степи весною,
    С трав пчелы наносят цветочного меду –
    Здоровья и долгих лет жизни основу.

    Склоненный им колос тяжелый наполнен,
    Ручей под горой, им залитый, смеется.
    И утром туманистым в пасмурный полдень
    Я жду с нетерпением радостным Солнце!
    Эхо

    Гроза то тут, то там блистает,
    Летают молнии кругом
    И бочки по небу катает,
    Огни раскидывая, гром.

    Бегут под крышу индюшата.
    Летит, кружась, соломы клок.
    Под грома грозного раскаты,
    Мыча, бычок бежит в базок.

    И громко грому эхо вторит,
    И дробно бьет по крыше дождь.
    Ручей в овраге тараторит,
    Струясь, танцует в поле рожь.

    А гуси, утки пир справляют –
    Им дождь певучий благодать!
    И в лужу каждую ныряют,
    А червяка увидят – хвать!
    Дай светлого мира

    Меня зовут – Саусоруко,
    Тебя зовут – Маличипхо.
    Я буду песню петь, подруга,
    На белой лошади верхом.

    В моей есть песне голос Нартов
    И нотки светлые мечты.
    И тем, кто будет слушать предков,
    Дай мира светлого им ты.

    Нужны нам мир, любовь и дружба.
    Надеемся на счастье мы,
    Чтоб смех звенел светло и любо,
    Зло разгонял и царство тьмы.

    Примером служит жизнь Нартов:
    Они красивы и чисты,
    Добры, умом богаты, статны,
    Красноречивы и просты.

    Меня зовут – Саусоруко,
    Тебя зовут – Маличипхо.
    Я буду песню петь, подруга,
    На белой лошади верхом.

    Есть в этой песне глубь легенды
    И нотки светлые мечты.
    Их слушают речные ленты
    И гор заснеженных хребты.

    Саусоруко – герой нартского эпоса
    Маличипхо – гороиня нартского эпоса

    Ветер скачет

    Галопом по равнине ветер скачет,
    Копытами по звездам в лужах бьет.
    Зима. Февраль. Мороз опять крепчает.
    Ночь темная былого снега ждет.

    И он пошел – вращается, порхает,
    Передает нам утренний привет.
    Он смотрит с крыш домов – сверкает,
    Однообразным делает весь свет.

    Еще с горы ручьев не слышно смеха,
    Но в поле, где простор и тишина,
    Зелеными глазами из под снега
    Выглядывает озимью весна.
    Первомай

    Небо ясное. Зелень и солнце,
    Мир непередаваемо чист!
    Оркестровая музыка льется,
    Май торжественно ал и лучист.

    О, весеннего воздуха сладость!
    Первый шмель! Первый лист – зеленец!
    Плещет, плещет веселье и радость
    Из распахнутых настежь сердец.

    А за речкой глубокое небо.
    В океане степной тишины
    Зеленя шелестящего хлеба,
    Как знамена зеленой весны.

    Ах, какое прекрасное время!
    Как звенит колокольчик лесной!
    Как искрится хрустальное темя
    Родника под аульской горой!

    Всюду – солнце! Весна и улыбки!
    Озаряется розами день!
    Как салюты, у каждой калитки
    Подняла свои кисти сирень.

    Май – преддверие звонкого лета,
    Май созвучен биенью сердец.
    Солидарности общей примета,
    Это море цветов, наконец.

    Всем полям и лесам вволю солнца,
    Мир купается в радости дня.
    И цветы! И трава! Луг смеется,
    Весь в лучах, ручейками звеня!

    Брызжет солнце во все закоулки,
    Заливает сады, золотясь.
    Мы в весенней качаемся люльке,
    Счастье, песни – все это для нас!
    Добро приумножим

    Когда поля пустые,
    Небо беспокоится, оно
    Не несло дожди густые,
    Не грело солнышком зерно.

    Деревьям больно, если их ломать.
    Зачем пригорок лишний раз топтать.

    Чтоб жизнь, как рожь в степи шуршала,
    Сбывались наши смелые мечты,
    На стороне одной земного шара,
    Посадим сад добра и красоты.

    Взрастим цветы и близким раздадим.
    Не превратится счастье наше в дым.
    Мост

    Мост - наш друг – не знает отдыха
    Под колесами, ногами.
    Пахнут с речки струи воздуха
    Лесом, горными лугами.

    Под мостом танцует Белая,
    В пене! Весело рыдает!..
    Нет! Не только мост два берега –
    Он друзей соединяет.

    Мост для всех! Себя раздаривать
    Он готов зимой и летом.
    Говорит: «Добро пожаловать
    По земле, залитой светом!»
    Боль за завтрашний день

    Наши дни нам по всякому головы кружат
    Боль за завтрашний день все сильней и сильней.
    Постоянно нам воду продуманно мутят
    Те, что вечно хватают куски пожирней…

    По своей, но не зримой для многих указке,
    Чтобы сделать наш мир безнадежно больным,
    Заставляют нас верить в их глупые сказки
    И пускают в глаза нам обманный свой дым.

    То по их разрушительным гибельным планам
    С травопольем боролись, скот вели на убой.
    Кукурузу сажали за кругом Полярным,
    Целину поднимали, дом свой бросив родной.

    Дом свой бросив ветрам, матерей своих в поле,
    С полумесяцем-тяпкой встречавших зарю.
    А на радио-теле кривлялись все боле,
    Что идет от души, превращая в золу.

    То безбожно мечети и церкви ломали,
    То опять воздвигали их небу молясь,
    Чтоб темнели рассветные светлые дали,
    Не сбывались мечты, поскользнувшись о грязь.

    Это нас заставляли ломать то теплицы
    И рубить вековые сады, виноград,
    Чтоб родные деревни, аулы, станицы
    Охватил беспощадный осенний распад…

    Заметает сердца равнодушия снег,
    Грабят, дурят, чтоб пух их карман переспелый.
    Век двадцатый закончил свой бег,
    Беспокоюсь теперь я за век двадцать первый.

    Постоянно нам воду продуманно мутят
    Те, что вечно хватают куски пожирней.
    Наши дни нам по всякому головы кружат
    Боль за завтрашний день все сильней и сильней.
    Спасибо земля!

    Свет и сила ума – на заре.
    Мудрость, опыт веков – на Востоке.
    Босиком прикасаюсь к земле –
    И во мне ее движутся соки.

    Босиком прикасаюсь к земле –
    С каждым шагом своим молодею.
    Свет и сила ума – на заре.
    Колос колосу шепчет: «Я зрею!»

    Так спасибо, родная земля, -
    Ты растишь нас! Аллах наш, спасибо!
    Ты нас терпишь… Бушуют поля
    И леса, в реках водится рыба.

    Мы живем, не касаемся звезд,
    В даль полей облака провожаем.
    В горе бьемся, как рыба об лед,
    К счастью сразу всегда привыкаем.

    Жаль, что ссоримся быстро, легко,
    А вот миримся трудно и долго…
    Пьем туманов парных молоко,
    Гладя щеки душистого стога.

    Люди! Пусть к нам приходит заря,
    Свет ума – он богатств всех дороже.
    Так спасибо тебе, мать-земля,
    Что ты кормишь и поишь нас все же!
    Пусть работа спорится

    Лаба гремит. Шумит во мраке лес.
    Бушует в гоне жарко пламя.
    Кует, кует кузнец искусный Тлепш
    Серп со змеиными зубцами.

    А в сакле глиняной во тьме ночей
    Горит луна в оконной раме –
    В ней шьет усердно Сатаней
    Костюм адыгский с газырями.

    Серпом, отлитым в кузне из огня,
    Жнем урожай богатый в поле.
    В черкеске ладно сшитой для меня,
    Танцую «Исламей» на воле.

    О, гармонист, гармошку растяни,
    Пусть быстрый танец засверкает!
    Мы хлеб убрали, жаркой жатвы дни
    Закончились! Душа играет!

    Тлепш – бог огня, покровитель кузнечного дела
    Сатаней – умная и талантливая героиня нартского эпоса

    Полевые дороги

    Полевые дороги – дороги мои,
    Как искусной рукой мастерицы
    Солнцем вышиты вы, льются тропки-ручьи
    На ковре изумрудной пшеницы.

    Как красивы, просторны поля у Лабы!
    Утром росы на травах парные…
    Полевые дороги – дороги судьбы,
    Моей жизни дороги степные.

    Вот я скачущим вижу себя на коне –
    Под копытами пыль, будто взрывы.
    Полевые дороги, в степной тишине
    Огибаете тучные нивы.

    К роднику подвели, что смеясь и звеня,
    Манит в зной, - весь в серебряной дыме.
    Полевые дороги, ведете меня
    К хлеборобам – и дружите с ними.

    Вы приводите к фермам машины с травой
    И на ток золотую пшеницу.
    Солнце сена везет «Беларусь» голубой,
    Лето в кузове – вику и брицу.

    Полевые дороги – дороги любви
    К этим далям и в дымке курганам.
    То вы вьетесь в хлебах, то у самой Лабы
    К полевым устремляетесь станам.

    И мне радостно, что, возвращаясь домой
    Из поездки далекой и долгой,
    Меня первыми в милых полях за Лабой
    Полевые встречают дороги.
    Адыгейская свадьба

    Адыгейская свадьба – горячая пляска,
    Как кипящая Белая в горном котле.
    Адыгейская свадьба – и праздник, и сказка,
    Это звонкие песни на нартской земле.

    Шичепщин зазвучал! Бьют трещотки! Застолье!
    Щипс дымится, как в бурю Оштен снеговой.
    Уважение к старшим на свадьбе - святое.
    Обходительным учится быть молодой.

    Смотр шитья – есть обычай такой для невесты,
    Чтоб она показала сноровку свою,
    Чтобы было все в доме опрятно, на месте,
    Чтобы штопать могла, обшивать всю семью.

    Сможет печь затопить ли в сырую погоду?
    Приготовить еду? Ведь хлеб-соль единит!
    Мажут старшие женщины губы ей медом,
    Чтоб любила всех в доме, чтоб каждый был сыт.

    Сторонится жених пожилых – так ведется,
    Ошибается меньше, кто скромен, не лих.
    Если сдержан мужчина и ласков, как солнце,
    Больше радости в доме, нет бед никаких.
    Адыгейская свадьба – горячая пляска,
    Скачки, выстрелы в небо и мужества зов.
    Адыгейская свадьба – и песня, и сказка,
    Человечность, высокая честь и любовь!

    Шичепщин – адыгейский музыкальный смычковый инструмент
    Щипс – соус с курятиной или говядиной, подают с Паст - кукурузной кашей

    Смотрю в небо

    Смотрю я в вечернее небо –
    В огне над Лабой глубина.
    Средь рыб у развесистой вербы
    Купается в звездах луна.

    Вращается облако, гладь поджигая,
    Медовое золото льет.
    В ней тучка-проказница злая
    Картечины града несет.

    Небесный огонь полыхает –
    В воде, над водою пожар.
    Но холод меня обнимает,
    Хоть светится солнечный шар…

    Закапали капельки с неба,
    Вдруг грянул из облака гром.
    Колосья тяжелые хлеба
    Танцуют в степи под дождем.

    Запрыгали молнии в тучах –
    За желтой змеею змея.
    И в пенистых, сладких, певучих
    Купается в струях земля.

    Речная под радугой лента
    Сияет меж верб и ольхи.
    Рождается в небе легенда
    И дождь сочиняет стихи.

    Я дверь открываю – стреляя,
    Огнями все небо цветет.
    Пылая, струясь и сверкая,
    Оно меня в поле зовет.

    Родился под ним я, и рос я –
    Даль! Поле! Аул мой! Лаба!
    И небо, и я, и колосья –
    Одна в моей жизни судьба!
    Зной

    Солнце летнее в зените.
    Ни один не дрогнет лист,
    Лишь лучей желтеют нити.
    А Лаба стеклом блестит.

    И ни облачка на небе!
    Ужас мертвой тишины.
    В тяжело склоненном хлебе
    Ни единой нет волны.

    Край родной на сковородку
    Раскаленную похож…
    О, Аллах, нажми на кнопку
    Вызывающую дождь!
    Грушевое дерево Тимура

    Прослужил Тимур. С тоской по полю
    Он пришел из армии домой.
    И идет в свою родную школу
    С садом у обрыва над Лабой.

    Радуется старенький учитель,
    Он, как деревца растит в саду,
    Души детские – умов искритель –
    Вкладывая знанья, доброту…

    Слушает Тимура он в тенечке
    Под зеленый шелест ветерка,
    Расставляя запятые, точки
    В жизни своего ученика.

    А вокруг кипит листвою лето,
    Сад бушует, зреет виноград.
    Синь струится, крутится планета,
    Все деревья в зелени до пят.

    В холодке ветвящегося сада
    Под тимуровою грушею, в тени
    В летний зной живительна прохлада,
    И горят еще росин огни.

    Грушевое дерево мальчонкой
    В школе посадил Тимур весной.
    Обрезал ее пилою тонкой,
    Поливал водой в палящий зной.

    Было дерево ему по пояс,
    Незаметно год, второй прошел –
    Разрасталось, с ветрами боролось,
    Становился толще тонкий ствол…

    Выросло, посаженное детской
    Тоненькой тимуровой рукой,
    Преданное солнцу каждой веткой,
    В небе обнимаясь с синевой.

    И сейчас Тимур глядит на грушу,
    Радости конца нет, ведь она
    Урожай дает хороший – кушай!
    Прямо в рот плоды свисают – на!

    На далеком берегу Амура,
    Где служил, - под блеск речной воды
    Грушевое дерево Тимуру
    Шелестело с берега Лабы.

    Будут мчать года – за летом лето,
    А она все будет шелестеть,
    Сея сквозь листву кружочки света,
    Радуя людей, рождая песнь.
    Осел

    Подарили мне осла
    Прям как настоящего.
    Он кричит: «И-а! – и-а!»
    С гривою блестящею.

    Уши длинные торчат.
    Зубы скалит белые.
    Чернотой глаза блестят,
    Как две сливы спелые.

    Я ходить учу его
    Посредине комнаты.
    Только он все: «И-го-го!»
    Бьет копытом-молотом.

    Бьет им яростно об пол,
    Ну а сам не с места.
    Ох, упрям же мой осел –
    Не пройдет и метра!
    На пасеке

    Над быстротечной Лабою
    Звонкосветлоголубою
    Голубым апрельским днем
    Мы на пасеку идем –
    Буб, Аюб и я –
    Неразлучные друзья!

    Из цветущей вишни
    Пчел жужжанья слышны.
    Хоботки в цветки вонзают,
    Каплю меда набирают
    И летят, как пули,
    В солнечные ульи –
    В домики пчелиные –
    Голубые, синие,
    Желтые, зеленые,
    Белые, лиловые –
    На поляне синей
    В городок пчелиный
    С музыкой жужжащей,
    Солнечно-искрящей
    Над многоводной Лабою
    Звонконежноголубою.

    Здесь под небосводом
    Пахнет воздух медом,
    Пчелы целый день летают,
    Мед цветочный собирают
    От зари до лунности,
    Не боятся трудности.

    А на пасеке живет
    В балагане пчеловод.
    Любит маленьких трудяг –
    Пчел крылатых работяг.
    Он радушно нас встречает,
    В балаган свой приглашает
    Под широким старым дубом.
    Вместе с Бубом и Аюбом
    Под жужжанье добрых пчел
    Он сажает нас за стол.

    Угощенье пчеловода –
    Три в лучах тарелки меда!

    Мягкий хлеб в него макая –
    В запашисто-золотой,
    Родниковой запивая
    Зубы ломящей водой,
    Мед, по капле собранный,
    Солнцем росным сдобренный
    Над быстротечною Лабою
    Звонкосинеголубою.
    Лягушка-царевна

    Надоело мне в грязном болоте
    Набивать комарами живот.
    Черепаха – та в панцирь одета,
    Вот со змеями пусть и живет.

    Я ж царевна, лягушка-царевна,
    Громкий голос мой брызжет, искрясь.
    Меня слушают звезды, деревья,
    Над водой полуночной склонясь.

    За моим переливчатым кваканьем
    Наступает торжественно ночь.
    Вылезают улитки из раковин
    И поют соловьи во всю мочь.

    Испугавшись, я прыгаю ловко,
    Любопытная, вынырну вновь.
    И опять я над ряскою звонко
    Славлю радостно к жизни любовь.

    Ветерок мою песню разносит,
    Звезды падают с неба, как дождь.
    Луг становится дымчат и росен,
    Молоком наливается рожь.

    Я царевна! Да-да, я – царевна!
    Ночь свидетель, цветы и деревья.
    Звонче всех я, царевна-заря!
    Берегите меня, друзья!
    Задержись зима

    Холм сверкает на солнце от снега,
    Снег блестит весь, подобно стеклу.
    На снегу детвора! Много смеха!
    Бьют снежками! Гоняют юлу.

    Дедушка сделал новые сани,
    В снежной радуге холм весь в огне.
    Мчатся сани со мной – мчатся сами!
    И зима улыбается мне.

    В даль глядишь – степь белеет под снегом,
    Лишь в Лабе голубеет зенит.
    Задержись, зима, подольше! Смехом,
    Визгом детским пусть аул звенит!
    Кто как говорит?

    Собака лает,
    Курица кудахчет,
    Пчела жужжит,
    Чибис плачет.

    Коза бекает,
    Овца мекает,
    Петух кукарекает,
    Утка крякает.

    Лягушка квакает,
    Ворона каркает,
    Квочка квохчет,
    Цыпленок пищит.

    Гусь гогочет,
    Лебедь клекочет,
    Сорока стрекочет,
    Чайка кричит.

    Воробей чирикает,
    Соловей поет,
    Синица тенькает,
    Лошадь ржет.

    Ласточка щебечет,
    Корова мычит,
    Теленок блеет,
    Тигр рычит.

    Волк воет,
    Медведь ревет,
    Олень трубит,
    Змея шипит.

    Голубь воркует,
    Кукушка кукует,
    Поросенок хрюкает,
    Кошка мяукает…

    Скажите, ребята,
    Кто какой имеет язык?
    Скажите, ребята,
    Кто как говорит?
    Весна пришла

    Солнце прогрело поверхность земли,
    Травы навстречу лучам поползли.

    Светлой, веселой явилась весна,
    Жаворонка звонкая песня слышна.

    Кряканье уток и гогот гусей –
    Мечутся-рвутся на зелень полей.

    Куры кудахчут, поют петухи.
    Пахнут пыльцою сережки ольхи.

    Мчатся по балкам весенние воды,
    Сеют горох и буряк полеводы.

    Лес зеленеющий выбросил лист,
    Голос кукушки зеркален и чист.

    Много забот нам весна принесла,
    С дедушкой ждут нас большие дела.

    Жеребенок

    Грива шевелюрой,
    Тонконог и звонок.
    Мчится по аулу
    Бойкий жеребенок.

    Вот по дамбе скачет,
    Пыль с под ног стреляет.
    Хвостик, как фонтанчик,
    На ветру играет.

    То по лугу мчится,
    К маме вскачь несется,
    В лужицах копытца
    Разбивают солнце.

    Озорной, летящий,
    Брызги жарко мечет.
    И, росой искрящей,
    Луг горит и блещет.
    Стану тружеником

    Мне мало лет, еще я школьник.
    С отцом люблю косить, копнить.
    По духу я совсем не шкодник.
    Мечтаю тружеником быть!

    Со взрослыми я летом в поле.
    Тружусь. Течет ручьями пот.
    Труд в поле – как учеба в школе –
    Нам жизни знания дает.

    Вокруг зеленые просторы.
    В полях пшеницы молотьба.
    А вдалеке белеют горы,
    Под кручей бесится Лаба.

    Под раскаленным солнца жалом
    Колосья собираю я.
    Хлеб нужен всем – большим и малым,
    Для нашей жизни, бытия.

    У взрослых я учусь трудится:
    Сажать, растить и убирать.
    Вам пашни всем, ко жить родился –
    С мечтою тружеником стать!
    Родной очаг

    Горит очаг – огонь пылает.
    Дымится сыр в огне чуть синем.
    И, вспомнив прошлое, играет
    Мой дедушка на шичепщине.

    Играет дедушка, а сам поет
    «Айдамиркана», «Хатхе Косаса».
    Мелодия его мне душу рвет,
    Что все печальней час от часа.

    Из шичепщина льется песня-плачь
    Выпархивая птицей из березы,
    Огонь танцует, как джигит горяч,
    Но на глазах у дедушки уж слезы.

    Наверно, вспомнил он родного сына,
    Что без вести пропал на той войне,
    Которая весь мир тогда трусила
    И жгла всю землю в грозовом огне.

    Сквозь пламя очага мой деда
    Припомнил, как его смеялся сын…
    Свободе, жизни и Победе
    Поет его под пламя шичепщин.

    Чтоб мир был чист, весь в солнечных лучах,
    Да сохраним, друзья, родной очаг!

    Шичепщин – смычковый музыкальный инструмент у адыгов
    Айдамиркан, Хатке Кочас – герои нартского эпоса

    Говори на своем языке

    С первого шага
    И вдоха первого
    Материнский язык я чту.
    Нартский сказ, стих Теучежа,
    Быль современную
    С большим интересом прочту.

    Каждая живность,
    Зверюшка каждая, птица в стае
    Свой язык бережет.
    Потеряем язык – мы пропали,
    Быть перестанем,
    Канем в вечность, метель занесет.

    У кого язык, у того жизнь,
    Ум и сила.
    Пусть в нашем доме всегда звучит
    Язык, на котором
    Колыбельную мама пела,
    Язык, на котором адыг говорит.

    У зверей, у птиц, у насекомых
    Свой свист, свои трели,
    Свой крик.
    Не забудь и ты
    Свой искомый
    Материнский родной язык!

    Теучеж – ашуг Цуг Теучеж

    Заяц

    Милый, мягкий, легкий зайчик
    Скачет с горки, словно мячик.
    Нет, не скачет, а летит!
    Он – ушами знаменит!

    Уши зайца – красота! –
    Достают аж до хвоста!
    Через пень огромный – прыг!
    Нырь в терновник – и затих…

    Услыхал мои шаги
    И – попробуй догони!
    Через луг, что чист и росен,
    Уши длинные уносит.

    Не хотел его спугнуть,
    Да такой уж был мой путь.
    Хочу я братика, хочу сестреночки!

    Если в семье нет прибавки –
    Не будет прибавки в роду.
    Если у папы, у мамы
    Один я – с тоски пропаду.

    Хочу я братика,
    Хочу сестреночки –
    В косичках бантики,
    В глазах иголочки!

    Ах, мама, мама,
    Отец родной!
    Нас мало, мало,
    Хоть дом большой.

    Кому нужны мы,
    Коль мало нас?!
    Нужны мужчины –
    Огонь из глаз!

    Хочу я братика,
    Хочу сестреночки –
    Чтоб губки бантиком,
    Смешные челочки!

    Аул безлюден,
    Пусты дворы…
    Нас, нас – не будет
    Без детворы!

    Гуляет ветер,
    Года свистят…
    Меня не встретят
    Сестра и брат.

    Хочу я братика,
    Хочу сестреночки –
    В косичках бантики,
    В глазах иголочки!

    Зачем богатства,
    Блеск, лайбы свет,
    Коль нету брата,
    Сестренки нет.

    Без них нам – крышка!
    Без них – конец!
    - Где, где детишки?!
    Эх ты, отец!

    Хочу я братика,
    Хочу сестреночки –
    Чтоб губки бантиком,
    Смешные челочки!

    Степь, волны хлеба,
    Заря у хат,
    Земля и небо
    Детей хотят.

    Чтоб – солнце в доме!
    Чтоб – звонкий смех!
    Лишь крик в роддоме
    Спасет нас всех.

    Хочу я братика,
    Хочу сестреночки –
    В косичках бантики,
    В глазах иголочки!
    Мне ее жаль

    По нашей улице снег метет.
    По снегу бегает собака.
    Желудок тощий и хворостом хвост.
    Ее мне очень, очень жалко.

    Зову ее я, чтоб накормить,
    Но не подходит, сторонится.
    Не привыкла она с кем-то быть,
    Не ласкали беднягу – боится!
    Светофор

    Он всегда заботится о нас –
    Ночь ли, утро, полдень знойный.
    У него горит то красный глаз,
    То потом горит зеленый.

    На зеленый свет – Иди!
    Покраснеет – Стоп! Не с места!
    Переходишь улицу – гляди! –
    Даже если ты невеста.

    Возвышаясь, сидя на столбе,
    И распоряжаясь нами,
    Светофор желает мне, тебе,
    Чтоб домой пришли мы к маме.
    Смотрю в небо

    Вареники, вареники
    Лепили на столе.
    А теперь вареники
    Крутятся в котле.

    Крутятся, вращаются,
    Варятся в воде.
    После в масле жарятся
    На ско – во – ро - де.

    А потом ныряют
    В молоко-кисляк.
    Перца добавляют
    И сметаны – смак!

    Вкусные вареники
    Вдоволь съел – и рад…
    Бабушкины руки
    Чудеса творят.
 
в меню

А.А. Бакарев Анатолий Александрович Бакарёв - поэт, уроженец с.Садовое ныне проживающий в а.Бжедугхабль. В 2014г. вышел первый сборник стихотворений "Картинки памяти моей" (ОАО Полтграф-Юг, Майкоп).


тополя
моя школа
в мир знаний
брату Илье Ивановичу
ты моя совесть
март

где ты, детство?
россии
с днем рождения, мама!
сталинград
уборка урожая
бодрись комбайнер!

    Тополя

    Притих, уснул в ночи аул,
    Как пахарь, после дня усталый,
    Лишь тополя, как караул,
    Стоят, как требуют уставы.

    Лишь кое-где собачий брех,
    Да с крыши, плача, сыч слетает,
    И петухов переполох
    За полночь время отсчитает.

    Вдали за садом виден плес
    И перекат на речке Белой,
    А в заводь миллионы звезд
    Испить водицы прилетело.

    Верба, как опытный рыбак,
    Забросив звездную наживку,
    Не может выудить никак
    Луны худую четвертинку.

    Еще не выткалась заря,
    Роса траву к земле пригнула…
    Стоят в дозоре тополя,
    Оберегая сон аула.

    А я окрепшею рукой
    Перекрещу дома и хаты.
    Храни, Господь, здесь мир, покой,
    Аул на нации богатый!

    И, сколько жить будет Земля,
    Народы пусть вражды не знают,
    В дозоре только тополя
    Глаза ночами не смыкают.
    Моя школа

    Аул и хроника прошедших дней.
    Вы связаны узлом единым,
    Из цепкой памяти моей
    Всплывают прошлого картины.

    Вот памятник погибшим за всех нас,
    Вот и родная моя школа,
    Где Бабушкина бархатистый бас
    Заполнил зал от потолка до пола.

    Здесь школьный хор торжественен и строг
    Гремел под управленьем Селезнева,
    Любитель музыки, великий педагог,
    Учивший нас правописанью слова.

    А сколько их, ушедших навсегда,
    Учителей, наставников любимых.
    О них мы память пронесли через года,
    Она жива, пока мы с вами живы.
    В мир знаний

    Стайка березок белых
    Тропкой спешит вприпляс,
    Идут с букварями смело
    Сегодня в свой первый класс.

    Тополь шагает споро,
    Рядом его сынок.
    Сколько познает скоро
    Маленький тополек.

    Старенький дуб коренастый
    К школе ведет внучка.
    Клен огнекудрый, вихрастый,
    Туда не спешит пока.

    Ему бы помчаться с пригорка,
    Иву за косу схватить,
    В липу арбузной коркой
    «Нечаянно» запустить.

    Сейчас мы уже все с усами
    И детских не любим проказ…
    А вспомните, как мы сами
    Шагали в свой первый класс.
    Брату Илье Ивановичу

    «Расцветали яблони и груши»…
    Эта песнь летела над страной,
    Уходили Вани и Илюши
    На войну с немецкою ордой.

    Боевое первое крещенье
    Далеко от дома ты прошел,
    За друзей, погибших с жаждой мщенья,
    До Победы ты, браток, дошел.

    Позади невзгоды, передряги,
    Вши, окопы, взрывы – позади…
    Ордена, медали – знак отваги –
    У тебя сияют на груди.

    Так позволь же в праздник всенародный
    Как защитника тебя обнять.
    От души здоровья на все годы,
    Радости и счастья пожелать.

    Пусть цветут и яблони, и груши,
    Пусть рассветы яркие встают,
    Пусть девчата – Даши и Катюши –
    Песнь о счастье и любви поют.
    Ты моя совесть

    Милая, добрая, славная,
    Как хорошо, что ты есть.
    Ты моя звездочка главная,
    Ты моя совесть и честь.

    В мире бушующем, страстном,
    Без чистой любви – никуда.
    Поэтому, может, прекрасно
    Прожили мы вместе года.

    И в день твой рождения, Рая,
    Нарву я охапку цветов.
    Цвети, как они, дорогая,
    Я многое сделать готов.

    Тебе от души пожелаю,
    Чтоб «охи» и «ахи» прошли.
    Здоровья тебе, дорогая,
    Чтоб радость и счастье дошли.

    Чтоб правнуки, славные дети,
    Тебе щебетали про жизнь!
    Прекраснее нет их на свете,
    Живи ради них и держись!
    Март

    Здравствуй, март! Ты пришел,
    Со скворцами, грачами, капелью,
    С торопливым звенящим ручьем,
    С ветром, пахнущим лиственной прелью.

    Ты пришел! И над нами разлил
    Синь небес, а по ней торопливо,
    Как художник, мазками белил
    Облачка понаставил игриво!

    Ты пришел! Первый месяц весны!
    Сам лучист и красив, будто фея,
    Ты развеял тревожные сны,
    Что собрат твой январский навеял!

    И сады, и поля, и леса,
    Что заснули под зимним наркозом,
    Слышат снова вокруг голоса,
    Под твоим просыпаясь гипнозом.

    Мне приятна твоя суета
    И борьба против зимних наскоков.
    Верю я, ты пришел неспроста –
    Все напоишь живительным соком!
    Где ты, детство?

    Гори, гори, светильник мой,
    Я ж отдохну и попечалюсь
    Под этой старою вербой,
    Быть может, с детством повстречаюсь.

    А было детство, звонко пело,
    Росло на воле крепышом,
    И здесь на круче речки Белой
    Ныряло в воду нагишом.

    Оно в полях, лугах бродило,
    Рвало в лесу духмяный хмель,
    В сады чужие заходило,
    Куда же забрело теперь?

    Я за околицу аула
    С надеждою потороплюсь,
    Может, оно где прикорнуло?
    Найду и крепко обнимусь.

    Былого воскресим картины,
    И жаль мне будет одного –
    Не станут редкие седины
    Вихрами детства моего.
    России

    Россия! Прошлое твое
    Мне видится на бранном поле,
    Где твой народ в крови боев
    Шел к счастью, равенству и воле.

    Свободы знамя над тобой
    На древке кумачом пылает.
    Вонзилась в космос ты стрелой,
    Миры другие постигая!

    Рабочий гул в цехах твоих,
    Куется слава трудовая…
    Я о тебе, Россия, стих
    От сердца чистого слагаю.

    Ты – Родина мечты людской,
    Песнь матери у колыбели!
    Не знаю я страны другой,
    Где б песни радостью звенели!

    Как птицы гордые, летят
    Отчизны песни над планетой,
    Трудом, стихом прославлю я
    Тебя, моя Страна Советов!
    С днем рождения, мама!

    Никуда мне от дум тех не деться,
    Будет память страницы листать,
    Как к костру, к ней приходят согреться –
    Детство, юность и старая мать!

    Мама, мама, любимая мама!
    Я целую твою седину.
    И сквозь дали пытаюсь упрямо
    Глаз твоих разглядеть глубину.

    Я мечтаю с рассветом явиться,
    Беспокоясь, волнуясь, любя,
    Низко в пояс тебе поклониться,
    С днем рожденья поздравить тебя.

    С днем рожденья, любимая мама!
    Мой подарок – сыновья любовь,
    Та любовь, что не знает обмана,
    Что нежнее и ярче цветов!

    И в любой, самой дальней сторонке,
    Где придется за жизнь побывать –
    Не расстанусь со словом незвонким,
    Самым теплым и ласковым – мать!
    Сталинград

    Так вот ты какая, степь Сталинграда!
    Так вот где сломали фашистам хребет!
    Раскинулась ты на низинах, оврагах,
    Видавшая столько терзаний и бед.

    С тебя не сошли еще струпья ранений,
    И шрамы-окопы сквозь годы видны.
    Врага здесь встречали свинцовой метелью
    Защитники, Родины нашей сыны.

    Здесь насмерть стояли татарин и русский,
    Казах, украинец, адыг и грузин.
    Здесь солнечный день был от копоти тусклый,
    Здесь с танком сражались один на один.

    Здесь ставилась роспись свинцовым пунктиром,
    Никто здесь не хныкал, никто не брюзжал,
    Здесь часто был каждый себе командиром,
    Но боя никто не бросал, не бежал.

    Не дрогнул никто! Умирали здесь стоя,
    И к Волге не дали прорваться врагу.
    А Родина-мать, поднимая героя,
    Осталась стоять на крутом берегу.

    Весной ты пылаешь пожаром тюльпанов.
    Торжественно – празднично память стучит.
    И едут с поклоном сыны ветеранов,
    Чтоб доброю памятью павших почтить.
    Уборка урожая

    Солнце за полудень клониться,
    Жара, не спадая, стоит.
    Сквозь марево видна околица,
    Словно в ознобе дрожит.

    Воздуха волны горячие
    В раскрытой кабине моей
    Запутались, словно незрячие,
    Не видя раскрытых дверей.

    Давно я покрылся испариной,
    Не сдамся, с тропы не сойду,
    Ныряя в дрожащее марево,
    Свой «колос» по полю веду.

    Вперед и вперед он стремится,
    Глотая бескрайний валок.
    И в бункер, стекая, стучится,
    Пшеницы ядреной поток.

    Валок за валком подбираю,
    Стремлюсь я рекорда достать,
    Но все здесь такие, я знаю,
    Ребята друг другу под стать.

    В порыве своем упоенный
    Тут каждый рекорд хочет бить,
    Поэтому зной полуденный
    Не может их воли сломить.

    Здесь каждый, как летчик, желает
    Вам чистого неба, друзья,
    Пусть солнечный зной полыхает,
    Лишь не было б только дождя!
    Бодрись комбайнер!

    Солнце скатилось за марево,
    Дымка над степью дрожит,
    Но в поле, жарою распаренном,
    Труд напряженный кипит.

    Судьбою созревшего хлеба
    Тревожатся души людей…
    Пускай остывает небо,
    Но ты, хлебороб, не смей!

    Пусть солнце уходит на отдых,
    И в сумерках звезды зажглись…
    Хлеб людям нужен, как воздух,
    Бодрись, комбайнер, крепись!

    И, внемля этому звону,
    Свет фар полоснул в степи…
    А в бункере плещутся зерна
    Звонкой пшеничной реки.
в меню

В.С. Клименко Виктор Степанович Клименко -уроженец Томской области. В 70-х гг. переехал на Кубань. Работал учителем, затем страховым агентом. Многолетний участник Усть-Лабинского литературного объединения "Тополя", творческий соратник и близкий друг замечательного поэта А.А. Шипулина.
Ныне проживает в хуторе Железном Усть-Лабинского района.

автор на портале - "Проза.ру"


Недруг

Митрофан Комков жил по соседству с большой дорогой на глухом краю крепкого людного хутора. Односторонняя улица, на которой стоял его дом, гляделась в поле, а ее огороды убегали к речке. Поле всегда было обжитым: когда пшеницей, когда озимым ячменём, а в иной год подсолнухами или соей. Но главное в том, что оно всегда наплывало на дорогу, запрещая ей иметь свободную обочину.
Рядом с Митрофановым подворьем располагался дом Андрея - арендатора, симпатичного молодого человека, внимательного и юркого. У Андрея небольшая семья: с дочкой трое. Но иногда у его ворот бывало очень шумно: то работники толпятся, то скупщики нагрянут.
За Андреевым - дом Трофима, свежего пенсионера с Камчатки. Трофим недавно, наконец, вернулся с заработков на родину. С больной женой на руках. Теперь он шебуршится тихой мышкой, а там варился в железных звонах доков. Он хоть и домработник, но не домосед. Свободного времени не имеет. Его круглая, почти шарообразная, фигурка всё время куда-то катится: то по двору просторному, то по огороду длинному, то по извилистой тропе к центру хутора. Так и обваливается его жизнь потихонечку, как берег песчаный: без зримых торжеств и праздников.
Как это может показаться ни странным, но все три мужика трезвенники.
Ныне вдовый, худосочный и мелкий Митрофан и при жене не позволял себе праздно отвлекаться от хозяйства ни на час. Не то что некоторые с этой длинной улицы, имеющие обыкновение, не взирая на все строгости и сложности новой жизни, или во дворе у знакомого при крепком захмелении под стол завалиться, или в компании собутыльников под глухую стену общественного амбара выпасть. Нет, Митрофан как вечный двигатель, всегда на своей малой орбите крутится. Одинокий, суетливый, незаметный, вниманием старых и молодых покинутый.
Но сиротою Комков значился только в главном — в боях текущей жизни. А если бы, к примеру, по случаю его смерти пришлось просторный каменный дом делить, то ни о каком сиротстве речи бы не велось, так как в тридцати километрах, в райцентре, жила сестра Лариса. Соседи о том наслышаны. Другое дело, что отношения с нею у Митрофана были прохладные. И никак не теплели.
Много раз он сблизиться пытался, чтоб обоюдной помощи-участия добиться, но без толку. Лариса панцирь своего отчуждения не сбросила, хотя в своей жизни перебивалась не богаче брата. И в достатках, и в здоровье. Однако, когда Митрофан на свидании настоял, в гости она на такси прикатила и не одна, а с компанией - чего никак не положено бедной родственнице (ведь автобусы ходят!). Ввалилась как к миллионеру и потребовала, чтоб он весь комфорт оплатил. И следом - при отъезде - чуть ни всех кур выгребла из его малого хозяйства. Как-то бессмысленно, безоглядно… Ведь не вознамерилась же она у себя на пятом этаже эту живность разводить. Нет, похоже, решила насолить, лишив большой части продовольственного запаса и указав тем путь к разорению. Так вот и свиделись.
Потом Лариса молчанием вовчилась отбить у Митрофана охоту к укреплению родственных связей. Снова надолго затаилась, будто чего-то выжидая. А ему оставалось лишь перебирать в памяти безрадостные картины их встречи. Со своими прихлебателями Лариса тогда много намусорила, и ни одного движения не сделала, чтоб хоть в какой-то бытовой мелочи помочь, проявить интерес к его жизни, посочувствовать. Напротив, она лишь добавила неуюта, оставив и посуду грязную, и постели измятые, и комнаты неприбранные. И всё это был мусор чужой, оскорбительный. Словом, наплевала она ему в душу отупелостью своей и пустотой провальной.
Долго он сокрушался да успокаивался, но в растерянности своей сделал ещё один шаг навстречу. Ради разговора откровенного сам к Ларисе съездил. Но и там, в городе, ничего не добился: ни примирительного, ни обещающего потепление. Опять всё сложилось не в его пользу и даже так плохо, что хуже и не придумаешь.
От автовокзала до её черёмушек он пешком дотащился. Устал смертельно. До того довелось постоять в пригородном автобусе, а потому концу пути он очень обрадовался, переступив, наконец, порог сестриной квартиры. И особенно тому, что Ларису дома застал.
Бросив оклунок с подарками, присесть поспешил - отдохнуть вознамерился. Но через каких-то три минуты к Ларисе гости пожаловали - зрелая парочка. И Лариса не к столу - по традиции и здравому смыслу - его потащила, а скомандовала: «Пойдём! Прогуляемся!» Ну, и под моросящим дождичком, вблизи луж и грязи, пришлось прогуливаться по каким-то пустырям. Ни скамеек вблизи, ни скверов, только люди на узких тропинках толкаются. И так, на подламывающихся ногах, он скитался полтора часа; а потом они на автобусе вернулись.
Какая уж там беседа доверительная при такой обстановке. Лариса была в каком-то подавленном, замкнутом состоянии и предпочитала молчать, даже когда он заговаривал. В довольно ранний час была она без видимой причины уже захмелевшей.
По возвращении с той изнуряющей прогулки на столике под зеркалом он разглядел деньги. Он хорошо помнил, что когда они покидали прихожую, денег не было. И Лариса не выказала ни удивления, ни объявила, что будто ей вернули долг. Нет. Она промолчала на его немой вопрос. И Митрофан догадался: «бизнес»… Он сообразил, что у Ларисы своя выстраданная колея жизни, им не понятая и не принятая, но которую ломать она не намерена.
С тех пор Митрофан и смирился с тем, что никаких помощников из родни ждать не приходиться, а значит, предстоит ему и дальше жить с чувством надломленности и противоестественной тупиковости. И состояние неизбежной неопределённости, сиротливости и некой подвешенности утвердилось. В крайних случаях, он к Андрею и Трофиму обращался, и те выручали, если могли. Но надоедать им не хотелось.
Вообще Комков сторонился людей. Без крайней нужды ни с кем не связывался. Сознавал беззащитность свою, коли конфликт случится. «Силёнок маловато и оснащённости никакой», - рассуждал он. Ну, а любителей конфликтов при новой жизни умножилось.
Но без контактов с внешним миром нужды на усадьбе не удовлетворялись. Никак не обходилось без риска. К примеру, той же пшеницы прикупить - её подвезти и выгрузить надо. Доску подгнившую на стрехе сменить - в одиночку не изловчишься. Вот и выходил он иногда в непредсказуемый, опасный, криминальный Мир. Из разных ущемлений в новой жизни сложилась практика неизбежных и привычных преступлений. Купил, к примеру, на своей улице банку молока — ты уже соучастник: «коров-то не держат, а молоко продают… так разве неясно, откуда берут!?»
И как же в таком месиве преступлений не кровоточить сердцу тревогой, ожиданием неизбежного провала. И не сам конец страшен, а то, что ты перед ним без тыла. Вот он, Митрофан, как бы в отлёте от хозяйства: всё на нём, всё от него зависит. Исчезает он - и гибнет всё. Но это ж противоестественно… Надо бы эти живые нити на другой центр перевести. Жизнь своим ходом должна продолжаться. И птицу, и собак кто-то поить-кормить должен. Или на волю отпустить. Такие вот соображения зимой, по свободе, мучили.
Но зима бесснежная, неласковая, хмурая отодвинулась в прошлое. Уже апрель пожаловал. Сразу вроде всему и всем полегчало. Ещё бы - цветут сады, лягушачьи концерты с речки прорываются, сирень распустилась, ночной и утренний воздух подобрел теплом. Ласковый, зелёный порядок воцарился в округе. Природа бросила зов к обновлению жизни. И Митрофану легче: он во всём этом участник, вроде как в компании.
А перед Пасхой на глухой край хутора обвалилась колонна техники: дорожники со своими делами вклинились. Вдоль трассы, вдоль сада и огорода Комкова они своё хозяйство рассредоточили: вагончик с густо дымящей жестяной трубой, чадящую бочку со смолою, грейдер, бульдозер, экскаватор, асфальтоукладчик и прочие самосвалы.
На той узенькой полоске земли Комков гусей пас. Так выходит, что дорожники к нему как бы под ложечку въехали. Принялись там траву соляркой да маслом поливать. А чтоб грейдер на стоянке не перекашивало, склон срезали. Так Комкову пришлось новое пастбище осваивать - более дальнее и скудное, у речных камышей.
Первую неделю дорожники не замечали Комкова. И он не навязывался, не скандалил. Но на третий день после Пасхи, когда чуть-чуть похолодало, в день хмурый и безрадостный, Тузик вдруг поднял большой шум. Он рвался с цепи к физиономии жердистого брюнета: тот, молодой и смазливый, заглядывал через глухой железный забор во двор.
Комков подбежал к калитке, и, распахнув ее, обнаружил в руке брюнета пластмассовую флягу мутно-белого цвета. Сообразил, что незваный гость нуждается в воде. По переднему двору он провел дорожника к крану на птичий двор, где визитёром возмутилась Альфа - собака, что ответственна за сохранность разноцветных кур, белых гусей и чёрных уток. Обе собаки на усадьбе никогда не слушали увещеваний хозяина, если тот, принимая гостей, просил тишины и уважения. Они всегда перечили: пытались втолковать ему свою правоту. А она к тому сводится, что чужой человек во дворе - это тип интересам двора чуждый и фрукт опасный. Значит, никакой он не друг, а всего лишь замаскированный недруг.
Оглядев рослую чёрную суку, которую цепь не допускала ближе чем на два метра к крану, брюнет заговорил с Альфой ласково. Но когда ему из того никакого доверия не вылущилось, принялся имитировать щенячье повизгивание. Но Альфа и на эту липу не купилась: она продолжала зло облаивать пришельца и угрожающе рвалась к нему с толстой цепи, настаивая на строгой субординации. Тогда гость стал хозяину зубы заговаривать: ударился без причины в неуместные откровения. Комков от откровений не оттаял: он тупо пережидал, пока дорожник наполнит свою ёмкость с помощью слабой струи. Гость успел похвалиться, что имеет большой опыт общения с собаками.
Не из чёрствости, а из безвыходности положения томление и равнодушие Комкова складывалось. Гость сыпал такой скороговоркой, и отличался привычкой вести беседу полушёпотом, что хозяин двора затруднялся его понимать. Он лишь кое-что ухватывал. Понял, что брюнет недоволен печкой в вагончике, производящей густую копоть, какую не то что в поле, но и в городской квартире отмыть затруднительно из-за перебоев в подаче воды. Уловил Комков ещё и то, что его визитёр и дочку свою сумел обеспечить отдельной квартирой в общей многоэтажке. Ну, словом, достиг кое-чего в жизни при своей неуютной кочевой работе.
Но эти разрозненные сведения не растрогали Комкова. И навязчивость дорожника, и его дробная скороговорка, да и собственная лёгкая глухота склоняли Комкова к тому, чтобы разойтись поскорее, а не углублять знакомство и заводить дружбу.
В конце концов, Комков благополучно вывел гостя за калитку. Белый Тузик, старый лохматый малыш, любитель хватать всех гостей за пятки - и званых, и незваных - так и не дотянулся до добротных коричневых туфель брюнета, и визит не омрачился ещё большей досадой. А ведь мог запросто лопнуть ветхий ошейник при неуёмном рвении пса, при его неистребимом желании достать супостата. И потому акцией услужения дорожнику Комков остался доволен.
Но часом позже его доброе расположение покривилось: непонятным и странным нашёл он факт посещения. Не мог Комков себе убедительно объяснить, почему состоялся такой визит. С точки зрения здравого смысла, он не должен был случиться. Зачем дорожник припёрся к нему, если раньше набирал воду у Андрея? У того и кран у самой калитки, и собаки все, в глубине двора. Так что пройти к нему проще и идти не дальше, если учесть дворовые лабиринты Комкова.
Митрофан пас гусей за станом дорожников и время от времени, бросал туда изучающие взгляды. Так он засёк, что к бочке со смолою подкатил бензовоз, что помощник водителя долго возился с толстым шлангом, слишком длинным для такого случая, когда заправщик встал вплотную, чуть ли не впритирку с наполняемой ёмкостью. Кроме залитого в бочку, брюнету поставили ещё двадцатилитровую канистру.
- А тебе солярка не нужна?.. По пять рублей!? - справился брюнет у Комкова, прогонявшего мимо гусей.
- Нет, - признался тот.
- А клиента не знаешь?
- Поспрашиваю.
Комков тут же обежал соседей, но безуспешно. О неудаче доложил.
- А не мог бы ты разбудить меня часа в четыре?.. Точнее, без четверти!? - вдруг справился брюнет, оборвав другие спасительные соображения Комкова по продаже солярки, будто торговля была делом десятым, а главное состояло в другом.
- Ночью?..
- Да. Сплю я плохо. Но если уж усну, то просыпаю...
- Можно попробовать, - не подумав, простодушно брякнул Комков.
- А чего тут пробовать?.. Поставь будильник...
- Да будильника нету... Но для меня главное - не забыть.
Дo того, как темнеть начало, брюнет устремился в сторону хуторского центра. «На поиски клиента, наверное», - подумал Комков. Но и при этой заботе брюнет почему-то не переставал интересоваться им, Комковым. Он окликнул его: «Так ты разбудить не забудешь?» Комков не разобрал неожиданный вопрос и кинулся уточнять.
По возвращению брюнет повторил своё напоминание. В итоге Комков вроде как сдружился с ним и они, наконец, разговорились. Комков признался в своей досадной нужде: в том, что хочет заполучить литра полтора разведённой смолы, чтобы в своей светлице четыре пузыря на полу выровнять. Брюнет рассеянно выслушал. Похоже, его занимала другая проблема. Но просьбу принял к исполнению без обсуждений и уточнения деталей. Он то и дело таращил глаза на Комкова. Будто оценивал щуплую фигуру старика для какого-то другого употребления и боялся в расчётах ошибиться. От того и мучился, что не находил нужного ответа в зелёных глазах Комкова. А его чёрные глаза, хоть и казались жгучими для Комкова, но тот старался привыкнуть к ним, чтоб не жахаться. Коли перед ним партнёр…
Против обыкновения, всё же так сложилось, что Комков не до конца раскрылся; магарыч в вагончик не понес и к себе в дом не позвал партнёра. Угощение до свершения сделки отложил.
Уже с полночи Комкову не спалось, хотя он никогда не страдал бессонницей. Он обдумывал, на первый взгляд, нехитрое мероприятие с побудкой сторожа дорожников. Просьба сторожа, по здравому размышлению, ему не нравилась, и он силился откопать в ней подвох, но никак не мог определить, в чём именно тот состоит.
«Вообще-то, - рассудил он, - эта заявка на издёвку похожа. Такие предложения обычно проезжие циники сельским дуракам подбрасывают... Ну, спали бы мы где-то на полевом стане... Или я на соседнем объекте дежурил... Наконец, было бы хоть настоящее лето... А тут сплошные сложности: проснуться надо вовремя, одеться, на тёмную улицу выбраться. И только потом, как он просит, шандарахнуть по вагончику кирпичом. И опять же, время сверхточное: без четверти... Так это кто ж может без особых затруднений такую просьбу исполнить?.. Практически - никто! Я могу проснуться с точностью в пределах часа, а значит, либо в три, либо в пять!.. Нет, замысел на издёвку смахивает... Где это видано, чтобы сторожем работал я, а некто посторонний за меня переживал да так, что всю ночь глаз не смыкал... И за здорово живёшь, между прочим...»
В итоге Комков заключил, что просьба разбудить - не какая и не издёвка, а нечто похуже: «Он голубой!». Вот это была более солидная причина. И тогда Комков принялся в уме выстраивать свою защиту. Самая естественная и надёжная подстраховка - позвать па помощь Андрея с Трофимом. Но он её отверг, посчитав, что этим мужикам и без того надоел просьбами. Решил, что сам управится: он ведь не один, а с собаками. А, поразмыслив ещё, посчитал, что двух собак многовато, что атаку отбить и с одной можно. Стал выбирать.
«Альфа, - оценивал он, - в таком переплёте хороша тем, что за пределами двора хозяина не бросает. Но слабость её в том, что она не такая агрессивная, как Тузик. Потому она опоздать может. А если позвать с собой Тузика, освободив от цепи, то это равносильно тому же, что выйти без него. Ведь он так до свободы жаден, что тотчас по своим собачьим делам завеется безоглядно. Если взять с собой двоих, они между собой заиграются. Дворняги, они и есть дворняги. С ними только во дворе сидеть...»
Итак, проспать Комков не смог: он с двух ночи глаз не сомкнул. А в назначенное время, не зажигая света в передней (одно окно в сторону вагончика глядит), он - с большой тревогой на душе - вышел на веранду и сказал себе: «Надо защититься неожиданностью». Не торопясь, основательно, оделся и обулся потеплее, чтоб из-за охлаждения ног потом зубы не мучили. Отыскал монтировку, по длине на посошок похожую, и шагнул в ночь за порог. Темнота показалась густой, как дёготь. Постоял, прислушался и отправился в курятник за Тузиком. Он его там за порогом примыкал.
Можно было зажечь в сарае лампу, но здесь тоже имелось окно в сторону вагончика. А в вагончике горел свет. Или уже, или ещё...
Комков наощупь отстегнул от столба цепь, и Тузик рванул за порог, потащил хозяина на передний двор, а там от конуры хозяин его толкнул за калитку. На тротуаре показалось ещё темнее и глуше. Опаснее…
Комков за угол усадьбы прокрался - в сторону вагончика, которого не смог различить издалека, потому что его загораживал грейдер. Но когда он обогнул грейдер, то тут же выделил фигуру сторожа, сидящего поодаль от двери вагончика: тот вроде у костра грелся. И Комкову бы вернуться молча, коли будить надобность отпала, но он почему-то решил свою исполнительность зарегистрировать.
- Так ты и сам подхватился? - издали окликнул Комков дорожника, намереваясь тут же повернуть к себе на двор, не выдав ни собаки, ни монтировки.
Высокий сторож не только мигом отозвался, но огромной тенью шевельнулся и спешно на Комкова ринулся.
- Держись подальше! Вцепится! - предупредил Комков о присутствии Тузика, но дорожник ловко вырвал цепь и подвесил Тузика, а потом - на той же высоте - на стене вагончика закрепил. При совершении этой акции дорожник резко толкнул Комкова, и тот неловко завалился, выронив монтировку, и, пока злоумышленник с собакою возился, пробарахтался с подъёмом. Не дав старику оправиться, он сковал ему руки своими ручищами и поволок, как пленника, в вагончик.
А через полчаса, которые оттикал Комкову будильник в темноте, в прохладе промозглой, в жутком одиночестве, подбежала «Волга». Со связанными руками, кляпом во рту на заднем сидении пристроили его двое расторопных парней. И автомобиль незамедлительно рванул в противоположную от райцентра сторону.
Ранним утром, как только сделалось светло, Андрей вышел со двора к грузовику и подивился на распахнутую калитку, на странную тишину и пустоту соседской усадьбы, Он тотчас вбежал на передний двор - собаки на привычном месте не увидел. На птичий двор кинулся - ни гусей, ни кур, ни уток. Тогда и призадумался, гадать стал: «Что случилось? Сосед, конечно, мог уехать, но почему так спешно?!» Андрей основательно осмотрелся: «Да нет, так не уезжают по своей воле... чтобы и котёл не выключить, и свет не погасить... Так увозят...»
В её просторном укрытии разглядел он убитую Альфу. Цепь с замкнутым ошейником в сторонке валялась. Догадался: «Собака сама от ошейника освободилась. При крайней нужде она такое проделывала. Стало быть, её в другом месте убили. Не на цепи. Потом уже припрятали...»
Позвал Трофима на помощь. Еще раз вместе осмотрели все укромные углы в усадьбе Комкова и ближние окрестности - никаких подозрительных следов. У дорожников на вагончике замок висел. Сторожа не было видно. И после восьми тот не объявился. Зато сами дорожники, как обычно, прикатили из города на автобусе. Они быстро снялись и погнали технику на новое место.
К обеду живой Тузик на немое подворье вернулся. Ему повезло. Пока бандиты с хозяином занимались, он всё дёргался на стене вагончика, и старый ошейник, в конце концов, не выдержал силы отчаянных рывков и лопнул. Тогда-то Тузик и сбежал. По своим собачьим делам, радостный, мотался. Ну, а когда управился, вернулся домой на службу. А двор-то был уже другой… Пустынный ...

в меню

© Лактионов А.А. v.1.4 2009-2017гг.